?

Log in

No account? Create an account

Ничего не успеваю

Previous Entry Share Next Entry
Ученый и армия
quizas
shurra

О том, кто нужен в армии

Когда началась война в  Европе,  но еще не была объявлена в Соединенных
Штатах, возникло много разговоров  о  том, чтобы быть  ко  всему готовыми  и
стать  патриотами.  В  газетах  помещались  большие  статьи  о  бизнесменах,
желающих ехать в Платтсбург, штат Нью-Йорк, чтобы пройти военную подготовку,
и так далее.
     Я стал  думать, что  тоже  должен внести какой-то  вклад в общее  дело.
Когда я закончил Массачусетский технологический, мой друг по институту Морис
Мейер, который служил в армии в войсках  связи,  свел меня  с полковником из
Управления корпусом связи в Нью-Йорке.
     - Я  бы  хотел помочь  моей стране, сэр, и поскольку у меня технические
способности, то, может быть, я для чего-нибудь пригожусь.
     - Ну что ж, тогда  Вам лучше  всего немедленно поехать в Платтсбург,  в
учебный лагерь новобранцев, и пройти там строевую подготовку. После этого мы
сможем Вас использовать, - сказал полковник.
     - Но разве нет способа применить мои способности более непосредственно?
     - Нет, так уж устроена армия. Делайте, как все.


О военных цензорах (и жене в больнице)

С письмами,  как входящими, так и выходящими, всегда  были какие-нибудь
трудности.  Например, моя  жена постоянно  упоминала  то обстоятельство, что
чувствует себя  неловко,  когда пишет  письма, ощущая как бы взгляд  цензора
из-за плеча. Однако считалось,  что мы,  как правило, не должны упоминать  о
цензуре. Ладно, мы не должны, но как они прикажут ем? Поэтому мне стали то и
дело присылать записку: "Ваша жена упомянула  цензуру".  Ну, разумеется, моя
жена  упомянула  цензуру.  В  конце  концов   мне  прислали  такую  записку:
"Пожалуйста, сообщите жене, чтобы она не упоминала цензуру в письмах". Тогда
я  начинаю  очередное письмо  словами: "От меня  потребовали  сообщить тебе,
чтобы  в  письмах  ты не упоминала цензуру".  Вжик,  вжик  (ножницы цензора) и  оно  сразу  же
возвращается  обратно! Тогда  я  пишу: "От меня  потребовали  сообщить жене,
чтобы  она  не упоминала цензуру. Но  как, черт возьми, я могу это  сделать?


О биологии как науке :)

Следующая статья, выбранная  для меня,  была работой Адриана  и Бронка.
...  Я  начал  читать  статью. Там  все  время  речь  шла  об экстензорах  и
флексорах, мускулах gastrocnemius и т.д. Назывался тот или иной  мускул, а у
меня  не  было даже туманнейшей идеи,  где  они размещаются  по отношению  к
нервам или к кошке. Поэтому я подошел к  библиотекарю в биологическом отделе
и спросил ее, не может ли она разыскать для меня схему кошки.
     -  Схему  кошки,  сэр?  - спросила  она  в ужасе.  -  Вы  имеете в виду
зоологический  атлас! - С  тех  пор пошли слухи  о тупом дипломнике-биологе,
разыскивавшем схему кошки.
     Когда  пришло время  делать  доклад  по этому  предмету,  я для  начала
изобразил очертание кошки и принялся называть различные мускулы.
     Другие студенты в аудитории перебили меня: "Мы знаем все это!"
     - О, вы знаете? Тогда не удивительно, что я могу догнать вас так быстро
после  четырех лет  занятий  биологией.  -  Они тратили  все  свое время  на
запоминание ерунды  вроде этой,  когда  это можно было  бы посмотреть  за 15
минут.
...
 Другую работу о  фагах  я так  никогда и  не  написал.  Эдгар все время
просил  меня ее написать, но я так  и не собрался. Работа не в своей области
не воспринимается серьезно, вот в чем неприятность.
Я написал кое-что неофициально по этому поводу и послал Эдгару, который
здорово посмеялся, читая материал.  Он  не был изложен  в стандартной форме,
используемой  биологами  - сначала процедура  и  т.д.  Прорва  времени  была
потрачена  на объяснение вещей,  которые  знали все  биологи.  Эдгар  сделал
сокращенный  вариант, но я  не  смог  его понять.


О военных секретах

Военные заявили: "Нет,  наша политика
состоит в том, чтобы  вся информация о Лос-Аламосе была только в одном месте
- в Лос-Аламосе".
     Люди из Ок-Риджа ничего не знали о том, где должен использоваться уран,
- они  просто знали, что нужно делать то-то и то-то. Я имею в  виду то,  что
только  тамошние высшие чины  знали,  зачем в Ок-Ридже разделяют уран, но не
имели представления  ни о том,  насколько мощной  будет  бомба,  ни  как она
устроена  -  в общем, ни  о  чем. Люди же "внизу"  вообще не знали, что  они
делают. Военные всегда хотели, чтобы дело шло  именно  так.  Никакого обмена
информацией  между  разными  группами  вообще не  было, и это  было  сделано
специально. Однако Сегре  настаивал, что люди из Ок-Риджа никогда не  сумеют
правильно произвести  анализы, и вся затея вылетит в  трубу. Поэтому в конце
концов он поехал посмотреть на их работу  и, когда шел по  территории, вдруг
увидел,  что везут огромную емкость  с водой - зеленой водой, -  то  есть  с
раствором нитрата урана. Он сказал:
     -  Вот это да! И что же, вы  собираетесь  таким же манером обращаться с
этой водичкой и когда уран будет очищен? Вы именно это собираетесь делать?
     Они остановились:
     - Конечно, а почему бы и нет?
     - Разве все не взорвется?
     - Что? Взорвется?
     Потом военные говорили:
     -  Вот  видите!  Нам  нельзя  было   допускать  никакого   просачивания
информации в Ок-Ридж. Ведь теперь там все деморализованы.


И о них же

- Полковник, - сказал я серьезным голосом, - позвольте мне сказать  Вам
кое-что  об этих  замках.  Когда  дверь  сейфа  или верхний  ящик шкафа  для
документов открыты, очень легко найти  комбинацию.  Именно это  я  проделал,
когда  Вы читали  мой отчет, только  для того, чтобы продемонстрировать  Вам
опасность. Вы должны настоять, чтобы во время работы с бумагами  все держали
закрытыми  свои  шкафы,  потому  что в открытом состоянии они  очень,  очень
уязвимы.
     - Да-да. Я Вас понимаю. Это очень интересно.
     Теперь мы играли в одной команде.
     В мой  следущий приезд в Ок-Ридж все  секретарши и все знавшие, кто  я,
махали на меня руками: "Сюда не подходите! Сюда не подходите!"
     Оказалось,  что  полковник  разослал  по  заводу  циркуляр,  в  котором
спрашивалось: "Во время своего последнего визита находился ли мистер Фейнман
какое-то время  в вашем кабинете, возле вашего  кабинета  или проходил ли он
через  ваш кабинет?" Одни ответили да, другие  нет. Ответившие утвердительно
получили еще один циркуляр: "Пожалуйста, смените комбинацию на вашем сейфе".
     Это была его реакция: опасность представлял я. Так что из-за меня  всем
пришлось менять  комбинацию.  Менять  комбинацию  и запоминать  новую  -  не
подарок, и все они злились на меня и не хотели подпускать меня близко, чтобы
им снова не  пришлось  менять  комбинацию. Нечего  и говорить о  том, что во
время работы их шкафы были по-прежнему открыты!



Слишком умный

Я прихожу на призывной  пункт, мне дают  множество  форм  и бланков для
заполнения,  и  я вливаюсь в  круговорот  хождения  по  кабинетам.  В  одном
проверяют  зрение, в  другом - слух, затем  в третьем берут  анализы крови и
т.д.
     В конце концов попадаешь в  кабинет номер тринадцать - к психиатру, где
приходится ждать, сидя  на одной  из скамеек. Пока я ждал, я мог видеть, что
происходит.  Там было три стола, за каждым  из них психиатр, а  "обвиняемый"
располагался напротив в одних трусах и отвечал на различные вопросы.
     В  то время существовало множество  фильмов о психиатрах. Например, был
фильм под названием "Зачарованная"  (Spellbound), в котором у женщины, ранее
бывшей великой пианисткой, пальцы застывают в неудобном  положении, и она не
может даже  пошевелить ими.  Семья  несчастной  женщины  вызывает психиатра,
чтобы попытаться помочь ей, и ты видишь, как за нею и психиатром закрывается
дверь. Внизу вся семья в нетерпении, обсуждают, что  должно произойти; и вот
женщина  выходит из комнаты, руки все еще  застыли в ужасном  положении, она
драматически спускается по лестнице, подходит  к пианино и садится  за него,
поднимает руки над клавиатурой, и внезапно - трам-тарарам-там-там-там -  она
снова играет. Я совершенно  не переношу подобной чепухи, и  поэтому я решил,
что все психиатры жулики  и с ними не следует иметь никаких дел. Вот в таком
настроении  я   и  пребывал,  когда   подошла  моя  очередь  побеседовать  с
психиатром.
     Я сел у стола, психиатр начал просматривать мои бумаги.
     -  Привет,  Дик,  -  сказал  психиатр  бодреньким  голосом.  -  Где  ты
работаешь?
     А я  думаю: "Кого он там из себя воображает,  если может  обращаться ко
мне подобным образом?" - и холодно отвечаю: "В Шенектади". "А у кого ты  там
работаешь. Дик?" - спрашивает психиатр, снова улыбаясь.
     - В "Дженерал Электрик".
     - Тебе  нравится  работа. Дик? -  говорит он с  той же самой улыбкой до
ушей на лице.
     - Так себе. - Я вовсе не собирался вступать с ним в какие бы то ни было
отношения.
     Три милых вопроса, а затем четвертый, совершенно другой.
     - Как  ты  думаешь, о  тебе говорят? - спрашивает  он  низким серьезным
тоном.
     Я оживляюсь и отвечаю:
     - Конечно! Когда я езжу домой, моя мать часто говорит, что рассказывает
обо мне своим подругам. - Но он  не слушает пояснений, а вместо этого что-то
записывает на моей карточке. Затем опять низким серьезным тоном:
     - А не бывает ли так, что тебе кажется, что на тебя смотрят?
     Я уже почти сказал "нет", когда он добавил:
     - Например,  не  думаешь ли ты,  что сейчас  другие парни, ожидающие на
скамейках, сердито уставились на тебя?
     Когда  я был в очереди у  этого кабинета,  я заметил,  что там  было на
скамейках  человек  двенадцать,  ожидавших приема  у  трех  психиатров, и им
больше  абсолютно не на что  смотреть. Я разделил 12 на 3 - получается 4  на
каждого, но я несколько консервативен и поэтому говорю:
     - Да, может быть, двое из них сейчас смотрят на нас.
     Он приказывает:
     -  Ну, повернись и посмотри,  -  и  даже не беспокоит  себя  тем, чтобы
посмотреть самому!
     Я поворачиваюсь и - конечно же! - два парня смотрят. Я показываю на них
и говорю:
     - Ага, вон тот парень и еще тот смотрят  на нас. - Разумеется,  когда я
повернулся и стал  показывать  туда-сюда, другие парни  тоже начали  на  нас
глазеть, ну, я и говорю:
     -  Вот теперь еще и этот, и двое вон  оттуда, ага, теперь вся скамья. -
Он даже не взглянет, чтобы проверить, - занят заполнением моей карточки.
     Потом говорит:
     - Ты когда-нибудь слышишь голоса в голове?
     - Очень редко. - И я уже почти начал описывать  два случая, когда такое
действительно случалось, но он тут же добавляет:
     - Разговариваешь сам с собой?
     - Да, иногда, когда бреюсь или думаю, бывает время от времени!
     Он вписывает еще несколько строчек.
     - Я вижу, у тебя умерла жена, а с ней ты разговариваешь?
     Этот вопрос меня "допек", но я сдержался и сказал:
     - Иногда, когда я забираюсь на гору, я думаю о ней.
     Новая запись. Затем он спрашивает:
     - Кто-нибудь из твоей семьи находился в психиатрической больнице?
     - Да, моя тетя в приюте для сумасшедших.
     -  Почему  ты  называешь это  приютом  для сумасшедших?  -  говорит  он
обиженно. - Почему бы не назвать это психиатрической клиникой?
     - Я думал, это одно и то же.
     - Что такое, по-твоему, сумасшествие? - спрашивает он сердито.
     - Это  странная  и весьма  своеобразная болезнь человеческих существ, -
отвечаю я честно.
     -  Не более  странная  и необычная,  чем аппендицит!  -  резко парирует
собеседник.
     - Я так не думаю. При аппендиците мы лучше понимаем причины, а иногда и
механизм,  в  то время  как безумие  - гораздо  более  сложное  и загадочное
явление.
     Я не буду дальше описывать весь наш спор; дело в том, что я имел в виду
своеобразие  этого заболевания  с  физиологической точки зрения,  а  он  - с
социальной.
     До сих пор, хотя я и держался недружелюбно по отношению к психиатру, но
по крайней мере был  честным во всем, что сказал. Однако, когда он  попросил
меня вытянуть руки,  я не мог удержаться от фокуса, о котором мне  рассказал
парень в  очереди на "высасывание" крови. Я подумал,  вряд ли у  кого-нибудь
будет шанс сделать этот трюк, а поскольку  я все равно наполовину утоплен, я
и  попробую.  Я вытянул руки, одну из  них ладонью вверх,  другую  - ладонью
вниз.
     Психиатр этого не замечает. Он говорит:
     - Переверни.
     Я переворачиваю.  Та, что была  ладонью вверх, становится ладонью вниз,
та,  что была  ладонью вниз,  становится  ладонью вверх, а  он все  равно не
замечает, потому что  все время смотрит очень  пристально лишь на одну руку,
чтобы убедиться, не дрожит  ли она.  В итоге мой фокус не  произвел никакого
эффекта.
     В конце этого  допроса  психиатр  опять становится  очень  дружелюбным,
оживляется и говорит:
     - Я вижу, ты кандидат наук. Дик. Где ты учился?
     - В Массачусетском технологическом и Принстоне. А вот где Вы учились?
     - В Йеле и Лондоне. А что ты изучал. Дик?
     - Физику. А Вы что?
     - Медицину.
     - И это называется медициной?
     - Ну да. А что это,  по-твоему, такое? Все, можешь идти, посиди вон там
и подожди несколько минут!
     И вот я снова сижу на скамье, а  один из ожидающих парней пододвигается
ко мне бочком и говорит:
     - Ха! Ты  пробыл  там двадцать  пять минут. Другие проскакивают за пять
минут!
     - Угу.
     - Слушай, - говорит  он, -  хочешь узнать, как обдурить психиатра? Все,
что надо делать, это грызть ногти, вот так.
     - Тогда почему же ты не грызешь свои ногти вот так?
     - О, - говорит он, - я хочу попасть в армию!
     - Если хочешь обдурить психиатра, просто скажи ему об этом, - говорю я.
     Спустя некоторое  время меня вызвали к  другому столу, за которым сидел
другой психиатр.  Если первый был довольно молодой и  выглядел простодушным,
то  этот  был седоволосый,  с  импозантной внешностью  -  очевидно,  главный
психиатр. Я догадываюсь,  что все  дело сейчас будет исправлено, однако, что
бы ни случилось, я не собираюсь становиться дружелюбным.
     Новый психиатр  просматривает  мои бумаги,  натягивает  на лицо большую
улыбку и говорит:
     - Привет, Дик. Я вижу. Вы работали в Лос-Аламосе во время войны.
     - Ага.
     - Там ведь раньше была школа для мальчиков, не так ли?
     - Правильно.
     - Школа занимает много зданий?
     -  Нет.  Только  несколько. Три вопроса - та же  техника,  а  следующий
вопрос совершенно иной:
     - Вы сказали, что слышите голоса в голове. Опишите это, пожалуйста.
     -  Это  бывает  очень  редко,  после  того  как  обратишь  внимание  на
какого-нибудь человека с иностранным акцентом. Когда я засыпаю, я могу очень
четко услышать его голос. Первый раз это  произошло, когда я был студентом в
Массачусетском  технологическом.  Я  услышал,  как старый профессор Бальярта
сказал: "Электрический  полье". А в другой  раз это  было  в Чикаго во время
войны,  когда профессор Теллер  объяснял мне, как работает бомба.  Поскольку
мне интересны всякие  явления, я еще изумился, как это можно услышать голоса
с акцентами настолько точно, хотя мне даже не удается их  имитировать... А с
другими разве время от времени не случается чего-нибудь в этом же роде?
     Психиатр поднес руку  к лицу,  и через пальцы я сумел разглядеть улыбку
(на вопрос он не ответил).
     Затем психиатр перешел к другим проверкам.
     - Вы сказали, что разговариваете с умершей женой. Что Вы ей говорите?
     Тут я разозлился. Решаю, что это не его чертово дело, и выдаю:
     - Я говорю ей, что люблю ее, если уж Вам так интересно!
     После обмена другими резкими замечаниями он говорит:
     - Вы верите в сверхнормальное?
     Я отвечаю:
     - Не знаю, что такое "сверхнормальное".
     -   Что?   Вы,   кандидат  физических   наук,  не  знаете,   что  такое
сверхнормальное?
     - Точно.
     - Это то, во что верят сэр Оливер Лодж и его школа.
     Не очень-то информативно, но я знал, что это такое.
     - Вы имеете в виду сверхъестественное?
     - Можете называть это так, если хотите.
     - Хорошо, буду называть так.
     - Вы верите в мысленную телепатию?
     - Нет, а Вы?
     - Ну, я стараюсь держать свой ум открытым.
     - Что? Вы, психиатр, держите ум открытым? Ха!
     Вот так оно и шло в течение заметного времени. Потом в какой-то момент,
уже ближе к концу, он говорит:
     - Насколько Вы цените жизнь?
     - Шестьдесят четыре.
     - Почему Вы сказали шестьдесят четыре?
     - А как, Вы полагаете, можно измерить ценность жизни?
     - Нет! Я имею  в  виду,  почему Вы  сказали "шестьдесят  четыре", а  не
"семьдесят три", например?
     - Если бы я сказал "семьдесят три". Вы задали бы мне тот же вопрос!
     Психиатр закончил  разговор тремя  дружескими вопросами,  точно так же,
как  это  сделал и предыдущий, протянул мне мои бумаги, и  я  пошел в другой
кабинет.
     Ожидая своей  очереди, бросаю взгляд на бумажку,  содержащую  итог всех
проверок,  которые  прошел  до  сих  пор.  И, черт возьми,  не  знаю, зачем,
показываю  ее парню,  стоящему  рядом,  и  спрашиваю его  идиотски  звучащим
голосом:
     - Эй, что у тебя в графе "психиатр"? Ага, у тебя Н. У меня тоже во всех
других графах Н, а у  психиатра Д.  Что же это значит? - Я уже знал, что это
значит: "Н" - нормален, "Д" - дефективен.
     Парень похлопывает меня по плечу и говорит:
     -  Приятель,  все  в  совершенном порядке. Это  ничего не означает.  Не
беспокойся! - затем он, напуганный, отходит в другой угол комнаты: псих!
     Я начал просматривать карточку, заполненную психиатром, и это выглядело
вполне серьезно! Первый тип записал:
     Думает, что люди о нем говорят.
     Думает, что на него смотрят.
     Слуховые гипногогические галлюцинации.
     Разговаривает сам с собой.
     Говорит с умершей женой.
     Тетка по материнской линии находится в заведении для душевнобольных.
     Дикий  взгляд (я знал,  что имелось в  виду - то, как я  сказал: "И это
называется медициной?")
     Второй  психиатр  был,  очевидно,  более  образованным,  поскольку  его
каракули  оказалось  прочесть труднее.  Его  записи  были  примерно  таковы:
"Слуховые  гипногогические галлюцинации подтверждаются".  ("Гипногогические"
означает, что они происходят при засыпании.)
     Он сделал массу других заметок, звучащих очень научно, я просмотрел их,
и все в  целом  выглядело ужасно плохо.  Я  понял, что  это  дело  с  армией
необходимо как-то исправить.
     Конечной  инстанцией  всего  медосмотра  был армейский офицер,  который
решал, годны вы или нет. Например, если что-то не так с вашим слухом, именно
он  должен  решить, достаточно ли  это  серьезно, чтобы дать освобождение от
службы. А поскольку  армия  отчаянно нуждалась в новобранцах и подбирала все
остатки, офицер вовсе не  собирался никого освобождать ни по каким причинам.
Это был крепкий орешек. Например, у парня  передо  мной на задней  части шеи
торчало две  косточки -  смещение позвонков или что-то в  этом роде, и  этот
офицер   привстал  из-за  стола   и  пощупал   их:  ему  нужно  было  самому
удостовериться, действительно ли они торчат!
     Я полагал, что  именно здесь  все  недоразумение, случившееся  со мной,
будет исправлено. Когда подходит моя  очередь, я протягиваю бумаги офицеру и
уже  приготовился  все  ему объяснить, но офицер даже не поднимает глаз.  Он
видит  "Д"  в  графе  "психиатр",  немедленно  хватает  штемпель  с надписью
"отклонен", не  задает никаких вопросов, ничего не говорит, бац - шлепает на
моих  бумагах "отклонен" и  протягивает мне мою  форму Э4, упорно  продолжая
глядеть на стол.
     Я  вышел, сел  в  автобус, отправляющийся в  Шенектади,  и, пока ехал в
автобусе,  думал об этой безумной истории,  которая  со мной произошла.  И я
начал смеяться - прямо вслух - и  сказал себе: "О боже! Если бы  они увидели
меня сейчас, они бы окончательно убедились в диагнозе".
     Когда я, наконец, вернулся в Шенектади,  я пошел к Хансу Бете. Он сидел
за столом и спросил меня шутливым тоном:
     - Ну, Дик, прошел?
     Я состроил гримасу на лице и медленно покачал головой:
     - Нет!
     Внезапно он почувствовал  себя ужасно  бестактным, подумав, что  медики
нашли у меня что-то серьезное, поэтому он обеспокоенно спросил:
     - В чем дело, Дик?
     Я дотронулся пальцем до лба.
     Он сказал:
     - Не может быть!
     - Да!
     Он закричал:
     -  Не-е-е-е-т!!! - и засмеялся  так сильно, что  едва  не слетела крыша
здания компании "Дженерал Электрик".
     Я   рассказывал   эту  историю  многим,   и  все,  за  очень  небольшим
исключением, смеялись.
     Когда я  вернулся в Нью-Йорк,  отец,  мать  и  сестра встретили меня  в
аэропорту, и по пути домой, в машине, я  им тоже рассказал эту историю. Едва
я закончил, мама сказала:
     - Ну, и что мы будем делать, Мэл?
     Отец ответил:
     - Не будь смешной, Люсиль, это абсурдно!
     Вот так оно и было, однако  сестра позднее поведала  мне, что, когда мы
приехали домой и они остались одни, отец сказал:
     - Люсиль, ты не должна была бы  ничего при  нем говорить. Ну, а теперь,
что же мы должны делать?
     Но на этот раз мать отрезвила его, воскликнув:
     - Не будь смешным, Мэл!
     Был и еще один человек, который забеспокоился, услышав мою историю. Это
произошло на  обеде,  устроенном  по  случаю собрания Физического  общества.
Профессор  Слэтер, мой старый  учитель из Массачусетского  технологического,
сказал:
     - Эй, Фейнман, расскажи-ка нам о том, как тебя призывали в армию.
     И  я рассказал эту историю всем этим физикам  (я не знал никого из них,
за исключением  Слэтера),  они все время смеялись,  но  в конце один  из них
заметил:
     - А может быть, у психиатра все-таки были кое-какие основания?
     Я решительно спросил:
     - А кто Вы по профессии, сэр?
     Конечно, это был глупый вопрос, поскольку  здесь были  только физики на
своем профессиональном собрании. Но я был чрезвычайно удивлен услышать такое
от физика.
     Он ответил:
     -  Хм,  в  действительности я не должен был бы  здесь присутствовать. Я
приехал вместе с моим братом, физиком. А сам я психиатр.
...
Однако через некоторое время я забеспокоился. Действительно, ведь могут
подумать и так.  Вот  человек,  который на  протяжении  всей войны  получает
отсрочку,  потому что  работает над бомбой. В  призывную  комиссию  приходят
письма, объясняющие,  как  он важен. И  вот этот  же парень схлопотал "Д"  у
психиатра - оказывается, он псих. Очевидно,  что он вовсе не псих, а  просто
пытается заставить поверить, что он псих. Уж мы ему зададим!
     Ситуация  вовсе не казалась мне такой  уж хорошей, и  нужно  было найти
выход из положения. Через  несколько дней я  придумал решение.  Я  написал в
призывную комиссию письмо примерно следующего содержания:
     Уважаемые господа!
     Мне не  кажется,  что  меня  следует  призывать  в армию,  поскольку  я
преподаю студентам  физику,  а  национальное  благосостояние  в большой мере
связано с  уровнем  наших  будущих  ученых.  Однако  вы  можете  решить, что
отсрочка должна быть предоставлена мне на основании медицинского заключения,
гласящего,  что я не подхожу по психиатрическим причинам. На мой  взгляд, не
следует придавать никакого  значения  этому  заключению, поскольку его нужно
рассматривать как грубейшую ошибку.
     Обращаю  ваше внимание на  эту  ошибку, поскольку я достаточно безумен,
чтобы не пожелать извлечь из нее выгоду.
     Искренне ваш, Р. Ф. Фейнман
     Результат: "Отклонен. Форма 4Ф. Медицинские основания".



  • 1
В "Уловке", помнится, была еще "уловка" насчет того, что списать могут только по собственному желанию. Для этого нужно сказать, что ты сумасшедший... далее см. пункт 1.

:)) Вот этого я уже не помнила.

Именно, что уловка была аккуратно закольцована. Почему я и вспомнила.

  • 1