Сашура (shurra) wrote,
Сашура
shurra

Categories:

Ученый и армия


О том, кто нужен в армии

Когда началась война в  Европе,  но еще не была объявлена в Соединенных
Штатах, возникло много разговоров  о  том, чтобы быть  ко  всему готовыми  и
стать  патриотами.  В  газетах  помещались  большие  статьи  о  бизнесменах,
желающих ехать в Платтсбург, штат Нью-Йорк, чтобы пройти военную подготовку,
и так далее.
     Я стал  думать, что  тоже  должен внести какой-то  вклад в общее  дело.
Когда я закончил Массачусетский технологический, мой друг по институту Морис
Мейер, который служил в армии в войсках  связи,  свел меня  с полковником из
Управления корпусом связи в Нью-Йорке.
     - Я  бы  хотел помочь  моей стране, сэр, и поскольку у меня технические
способности, то, может быть, я для чего-нибудь пригожусь.
     - Ну что ж, тогда  Вам лучше  всего немедленно поехать в Платтсбург,  в
учебный лагерь новобранцев, и пройти там строевую подготовку. После этого мы
сможем Вас использовать, - сказал полковник.
     - Но разве нет способа применить мои способности более непосредственно?
     - Нет, так уж устроена армия. Делайте, как все.


О военных цензорах (и жене в больнице)

С письмами,  как входящими, так и выходящими, всегда  были какие-нибудь
трудности.  Например, моя  жена постоянно  упоминала  то обстоятельство, что
чувствует себя  неловко,  когда пишет  письма, ощущая как бы взгляд  цензора
из-за плеча. Однако считалось,  что мы,  как правило, не должны упоминать  о
цензуре. Ладно, мы не должны, но как они прикажут ем? Поэтому мне стали то и
дело присылать записку: "Ваша жена упомянула  цензуру".  Ну, разумеется, моя
жена  упомянула  цензуру.  В  конце  концов   мне  прислали  такую  записку:
"Пожалуйста, сообщите жене, чтобы она не упоминала цензуру в письмах". Тогда
я  начинаю  очередное письмо  словами: "От меня  потребовали  сообщить тебе,
чтобы  в  письмах  ты не упоминала цензуру".  Вжик,  вжик  (ножницы цензора) и  оно  сразу  же
возвращается  обратно! Тогда  я  пишу: "От меня  потребовали  сообщить жене,
чтобы  она  не упоминала цензуру. Но  как, черт возьми, я могу это  сделать?


О биологии как науке :)

Следующая статья, выбранная  для меня,  была работой Адриана  и Бронка.
...  Я  начал  читать  статью. Там  все  время  речь  шла  об экстензорах  и
флексорах, мускулах gastrocnemius и т.д. Назывался тот или иной  мускул, а у
меня  не  было даже туманнейшей идеи,  где  они размещаются  по отношению  к
нервам или к кошке. Поэтому я подошел к  библиотекарю в биологическом отделе
и спросил ее, не может ли она разыскать для меня схему кошки.
     -  Схему  кошки,  сэр?  - спросила  она  в ужасе.  -  Вы  имеете в виду
зоологический  атлас! - С  тех  пор пошли слухи  о тупом дипломнике-биологе,
разыскивавшем схему кошки.
     Когда  пришло время  делать  доклад  по этому  предмету,  я для  начала
изобразил очертание кошки и принялся называть различные мускулы.
     Другие студенты в аудитории перебили меня: "Мы знаем все это!"
     - О, вы знаете? Тогда не удивительно, что я могу догнать вас так быстро
после  четырех лет  занятий  биологией.  -  Они тратили  все  свое время  на
запоминание ерунды  вроде этой,  когда  это можно было  бы посмотреть  за 15
минут.
...
 Другую работу о  фагах  я так  никогда и  не  написал.  Эдгар все время
просил  меня ее написать, но я так  и не собрался. Работа не в своей области
не воспринимается серьезно, вот в чем неприятность.
Я написал кое-что неофициально по этому поводу и послал Эдгару, который
здорово посмеялся, читая материал.  Он  не был изложен  в стандартной форме,
используемой  биологами  - сначала процедура  и  т.д.  Прорва  времени  была
потрачена  на объяснение вещей,  которые  знали все  биологи.  Эдгар  сделал
сокращенный  вариант, но я  не  смог  его понять.


О военных секретах

Военные заявили: "Нет,  наша политика
состоит в том, чтобы  вся информация о Лос-Аламосе была только в одном месте
- в Лос-Аламосе".
     Люди из Ок-Риджа ничего не знали о том, где должен использоваться уран,
- они  просто знали, что нужно делать то-то и то-то. Я имею в  виду то,  что
только  тамошние высшие чины  знали,  зачем в Ок-Ридже разделяют уран, но не
имели представления  ни о том,  насколько мощной  будет  бомба,  ни  как она
устроена  -  в общем, ни  о  чем. Люди же "внизу"  вообще не знали, что  они
делают. Военные всегда хотели, чтобы дело шло  именно  так.  Никакого обмена
информацией  между  разными  группами  вообще не  было, и это  было  сделано
специально. Однако Сегре  настаивал, что люди из Ок-Риджа никогда не  сумеют
правильно произвести  анализы, и вся затея вылетит в  трубу. Поэтому в конце
концов он поехал посмотреть на их работу  и, когда шел по  территории, вдруг
увидел,  что везут огромную емкость  с водой - зеленой водой, -  то  есть  с
раствором нитрата урана. Он сказал:
     -  Вот это да! И что же, вы  собираетесь  таким же манером обращаться с
этой водичкой и когда уран будет очищен? Вы именно это собираетесь делать?
     Они остановились:
     - Конечно, а почему бы и нет?
     - Разве все не взорвется?
     - Что? Взорвется?
     Потом военные говорили:
     -  Вот  видите!  Нам  нельзя  было   допускать  никакого   просачивания
информации в Ок-Ридж. Ведь теперь там все деморализованы.


И о них же

- Полковник, - сказал я серьезным голосом, - позвольте мне сказать  Вам
кое-что  об этих  замках.  Когда  дверь  сейфа  или верхний  ящик шкафа  для
документов открыты, очень легко найти  комбинацию.  Именно это  я  проделал,
когда  Вы читали  мой отчет, только  для того, чтобы продемонстрировать  Вам
опасность. Вы должны настоять, чтобы во время работы с бумагами  все держали
закрытыми  свои  шкафы,  потому  что в открытом состоянии они  очень,  очень
уязвимы.
     - Да-да. Я Вас понимаю. Это очень интересно.
     Теперь мы играли в одной команде.
     В мой  следущий приезд в Ок-Ридж все  секретарши и все знавшие, кто  я,
махали на меня руками: "Сюда не подходите! Сюда не подходите!"
     Оказалось,  что  полковник  разослал  по  заводу  циркуляр,  в  котором
спрашивалось: "Во время своего последнего визита находился ли мистер Фейнман
какое-то время  в вашем кабинете, возле вашего  кабинета  или проходил ли он
через  ваш кабинет?" Одни ответили да, другие  нет. Ответившие утвердительно
получили еще один циркуляр: "Пожалуйста, смените комбинацию на вашем сейфе".
     Это была его реакция: опасность представлял я. Так что из-за меня  всем
пришлось менять  комбинацию.  Менять  комбинацию  и запоминать  новую  -  не
подарок, и все они злились на меня и не хотели подпускать меня близко, чтобы
им снова не  пришлось  менять  комбинацию. Нечего  и говорить о  том, что во
время работы их шкафы были по-прежнему открыты!



Слишком умный

Я прихожу на призывной  пункт, мне дают  множество  форм  и бланков для
заполнения,  и  я вливаюсь в  круговорот  хождения  по  кабинетам.  В  одном
проверяют  зрение, в  другом - слух, затем  в третьем берут  анализы крови и
т.д.
     В конце концов попадаешь в  кабинет номер тринадцать - к психиатру, где
приходится ждать, сидя  на одной  из скамеек. Пока я ждал, я мог видеть, что
происходит.  Там было три стола, за каждым  из них психиатр, а  "обвиняемый"
располагался напротив в одних трусах и отвечал на различные вопросы.
     В  то время существовало множество  фильмов о психиатрах. Например, был
фильм под названием "Зачарованная"  (Spellbound), в котором у женщины, ранее
бывшей великой пианисткой, пальцы застывают в неудобном  положении, и она не
может даже  пошевелить ими.  Семья  несчастной  женщины  вызывает психиатра,
чтобы попытаться помочь ей, и ты видишь, как за нею и психиатром закрывается
дверь. Внизу вся семья в нетерпении, обсуждают, что  должно произойти; и вот
женщина  выходит из комнаты, руки все еще  застыли в ужасном  положении, она
драматически спускается по лестнице, подходит  к пианино и садится  за него,
поднимает руки над клавиатурой, и внезапно - трам-тарарам-там-там-там -  она
снова играет. Я совершенно  не переношу подобной чепухи, и  поэтому я решил,
что все психиатры жулики  и с ними не следует иметь никаких дел. Вот в таком
настроении  я   и  пребывал,  когда   подошла  моя  очередь  побеседовать  с
психиатром.
     Я сел у стола, психиатр начал просматривать мои бумаги.
     -  Привет,  Дик,  -  сказал  психиатр  бодреньким  голосом.  -  Где  ты
работаешь?
     А я  думаю: "Кого он там из себя воображает,  если может  обращаться ко
мне подобным образом?" - и холодно отвечаю: "В Шенектади". "А у кого ты  там
работаешь. Дик?" - спрашивает психиатр, снова улыбаясь.
     - В "Дженерал Электрик".
     - Тебе  нравится  работа. Дик? -  говорит он с  той же самой улыбкой до
ушей на лице.
     - Так себе. - Я вовсе не собирался вступать с ним в какие бы то ни было
отношения.
     Три милых вопроса, а затем четвертый, совершенно другой.
     - Как  ты  думаешь, о  тебе говорят? - спрашивает  он  низким серьезным
тоном.
     Я оживляюсь и отвечаю:
     - Конечно! Когда я езжу домой, моя мать часто говорит, что рассказывает
обо мне своим подругам. - Но он  не слушает пояснений, а вместо этого что-то
записывает на моей карточке. Затем опять низким серьезным тоном:
     - А не бывает ли так, что тебе кажется, что на тебя смотрят?
     Я уже почти сказал "нет", когда он добавил:
     - Например,  не  думаешь ли ты,  что сейчас  другие парни, ожидающие на
скамейках, сердито уставились на тебя?
     Когда  я был в очереди у  этого кабинета,  я заметил,  что там  было на
скамейках  человек  двенадцать,  ожидавших приема  у  трех  психиатров, и им
больше  абсолютно не на что  смотреть. Я разделил 12 на 3 - получается 4  на
каждого, но я несколько консервативен и поэтому говорю:
     - Да, может быть, двое из них сейчас смотрят на нас.
     Он приказывает:
     -  Ну, повернись и посмотри,  -  и  даже не беспокоит  себя  тем, чтобы
посмотреть самому!
     Я поворачиваюсь и - конечно же! - два парня смотрят. Я показываю на них
и говорю:
     - Ага, вон тот парень и еще тот смотрят  на нас. - Разумеется,  когда я
повернулся и стал  показывать  туда-сюда, другие парни  тоже начали  на  нас
глазеть, ну, я и говорю:
     -  Вот теперь еще и этот, и двое вон  оттуда, ага, теперь вся скамья. -
Он даже не взглянет, чтобы проверить, - занят заполнением моей карточки.
     Потом говорит:
     - Ты когда-нибудь слышишь голоса в голове?
     - Очень редко. - И я уже почти начал описывать  два случая, когда такое
действительно случалось, но он тут же добавляет:
     - Разговариваешь сам с собой?
     - Да, иногда, когда бреюсь или думаю, бывает время от времени!
     Он вписывает еще несколько строчек.
     - Я вижу, у тебя умерла жена, а с ней ты разговариваешь?
     Этот вопрос меня "допек", но я сдержался и сказал:
     - Иногда, когда я забираюсь на гору, я думаю о ней.
     Новая запись. Затем он спрашивает:
     - Кто-нибудь из твоей семьи находился в психиатрической больнице?
     - Да, моя тетя в приюте для сумасшедших.
     -  Почему  ты  называешь это  приютом  для сумасшедших?  -  говорит  он
обиженно. - Почему бы не назвать это психиатрической клиникой?
     - Я думал, это одно и то же.
     - Что такое, по-твоему, сумасшествие? - спрашивает он сердито.
     - Это  странная  и весьма  своеобразная болезнь человеческих существ, -
отвечаю я честно.
     -  Не более  странная  и необычная,  чем аппендицит!  -  резко парирует
собеседник.
     - Я так не думаю. При аппендиците мы лучше понимаем причины, а иногда и
механизм,  в  то время  как безумие  - гораздо  более  сложное  и загадочное
явление.
     Я не буду дальше описывать весь наш спор; дело в том, что я имел в виду
своеобразие  этого заболевания  с  физиологической точки зрения,  а  он  - с
социальной.
     До сих пор, хотя я и держался недружелюбно по отношению к психиатру, но
по крайней мере был  честным во всем, что сказал. Однако, когда он  попросил
меня вытянуть руки,  я не мог удержаться от фокуса, о котором мне  рассказал
парень в  очереди на "высасывание" крови. Я подумал,  вряд ли у  кого-нибудь
будет шанс сделать этот трюк, а поскольку  я все равно наполовину утоплен, я
и  попробую.  Я вытянул руки, одну из  них ладонью вверх,  другую  - ладонью
вниз.
     Психиатр этого не замечает. Он говорит:
     - Переверни.
     Я переворачиваю.  Та, что была  ладонью вверх, становится ладонью вниз,
та,  что была  ладонью вниз,  становится  ладонью вверх, а  он все  равно не
замечает, потому что  все время смотрит очень  пристально лишь на одну руку,
чтобы убедиться, не дрожит  ли она.  В итоге мой фокус не  произвел никакого
эффекта.
     В конце этого  допроса  психиатр  опять становится  очень  дружелюбным,
оживляется и говорит:
     - Я вижу, ты кандидат наук. Дик. Где ты учился?
     - В Массачусетском технологическом и Принстоне. А вот где Вы учились?
     - В Йеле и Лондоне. А что ты изучал. Дик?
     - Физику. А Вы что?
     - Медицину.
     - И это называется медициной?
     - Ну да. А что это,  по-твоему, такое? Все, можешь идти, посиди вон там
и подожди несколько минут!
     И вот я снова сижу на скамье, а  один из ожидающих парней пододвигается
ко мне бочком и говорит:
     - Ха! Ты  пробыл  там двадцать  пять минут. Другие проскакивают за пять
минут!
     - Угу.
     - Слушай, - говорит  он, -  хочешь узнать, как обдурить психиатра? Все,
что надо делать, это грызть ногти, вот так.
     - Тогда почему же ты не грызешь свои ногти вот так?
     - О, - говорит он, - я хочу попасть в армию!
     - Если хочешь обдурить психиатра, просто скажи ему об этом, - говорю я.
     Спустя некоторое  время меня вызвали к  другому столу, за которым сидел
другой психиатр.  Если первый был довольно молодой и  выглядел простодушным,
то  этот  был седоволосый,  с  импозантной внешностью  -  очевидно,  главный
психиатр. Я догадываюсь,  что все  дело сейчас будет исправлено, однако, что
бы ни случилось, я не собираюсь становиться дружелюбным.
     Новый психиатр  просматривает  мои бумаги,  натягивает  на лицо большую
улыбку и говорит:
     - Привет, Дик. Я вижу. Вы работали в Лос-Аламосе во время войны.
     - Ага.
     - Там ведь раньше была школа для мальчиков, не так ли?
     - Правильно.
     - Школа занимает много зданий?
     -  Нет.  Только  несколько. Три вопроса - та же  техника,  а  следующий
вопрос совершенно иной:
     - Вы сказали, что слышите голоса в голове. Опишите это, пожалуйста.
     -  Это  бывает  очень  редко,  после  того  как  обратишь  внимание  на
какого-нибудь человека с иностранным акцентом. Когда я засыпаю, я могу очень
четко услышать его голос. Первый раз это  произошло, когда я был студентом в
Массачусетском  технологическом.  Я  услышал,  как старый профессор Бальярта
сказал: "Электрический  полье". А в другой  раз это  было  в Чикаго во время
войны,  когда профессор Теллер  объяснял мне, как работает бомба.  Поскольку
мне интересны всякие  явления, я еще изумился, как это можно услышать голоса
с акцентами настолько точно, хотя мне даже не удается их  имитировать... А с
другими разве время от времени не случается чего-нибудь в этом же роде?
     Психиатр поднес руку  к лицу,  и через пальцы я сумел разглядеть улыбку
(на вопрос он не ответил).
     Затем психиатр перешел к другим проверкам.
     - Вы сказали, что разговариваете с умершей женой. Что Вы ей говорите?
     Тут я разозлился. Решаю, что это не его чертово дело, и выдаю:
     - Я говорю ей, что люблю ее, если уж Вам так интересно!
     После обмена другими резкими замечаниями он говорит:
     - Вы верите в сверхнормальное?
     Я отвечаю:
     - Не знаю, что такое "сверхнормальное".
     -   Что?   Вы,   кандидат  физических   наук,  не  знаете,   что  такое
сверхнормальное?
     - Точно.
     - Это то, во что верят сэр Оливер Лодж и его школа.
     Не очень-то информативно, но я знал, что это такое.
     - Вы имеете в виду сверхъестественное?
     - Можете называть это так, если хотите.
     - Хорошо, буду называть так.
     - Вы верите в мысленную телепатию?
     - Нет, а Вы?
     - Ну, я стараюсь держать свой ум открытым.
     - Что? Вы, психиатр, держите ум открытым? Ха!
     Вот так оно и шло в течение заметного времени. Потом в какой-то момент,
уже ближе к концу, он говорит:
     - Насколько Вы цените жизнь?
     - Шестьдесят четыре.
     - Почему Вы сказали шестьдесят четыре?
     - А как, Вы полагаете, можно измерить ценность жизни?
     - Нет! Я имею  в  виду,  почему Вы  сказали "шестьдесят  четыре", а  не
"семьдесят три", например?
     - Если бы я сказал "семьдесят три". Вы задали бы мне тот же вопрос!
     Психиатр закончил  разговор тремя  дружескими вопросами,  точно так же,
как  это  сделал и предыдущий, протянул мне мои бумаги, и  я  пошел в другой
кабинет.
     Ожидая своей  очереди, бросаю взгляд на бумажку,  содержащую  итог всех
проверок,  которые  прошел  до  сих  пор.  И, черт возьми,  не  знаю, зачем,
показываю  ее парню,  стоящему  рядом,  и  спрашиваю его  идиотски  звучащим
голосом:
     - Эй, что у тебя в графе "психиатр"? Ага, у тебя Н. У меня тоже во всех
других графах Н, а у  психиатра Д.  Что же это значит? - Я уже знал, что это
значит: "Н" - нормален, "Д" - дефективен.
     Парень похлопывает меня по плечу и говорит:
     -  Приятель,  все  в  совершенном порядке. Это  ничего не означает.  Не
беспокойся! - затем он, напуганный, отходит в другой угол комнаты: псих!
     Я начал просматривать карточку, заполненную психиатром, и это выглядело
вполне серьезно! Первый тип записал:
     Думает, что люди о нем говорят.
     Думает, что на него смотрят.
     Слуховые гипногогические галлюцинации.
     Разговаривает сам с собой.
     Говорит с умершей женой.
     Тетка по материнской линии находится в заведении для душевнобольных.
     Дикий  взгляд (я знал,  что имелось в  виду - то, как я  сказал: "И это
называется медициной?")
     Второй  психиатр  был,  очевидно,  более  образованным,  поскольку  его
каракули  оказалось  прочесть труднее.  Его  записи  были  примерно  таковы:
"Слуховые  гипногогические галлюцинации подтверждаются".  ("Гипногогические"
означает, что они происходят при засыпании.)
     Он сделал массу других заметок, звучащих очень научно, я просмотрел их,
и все в  целом  выглядело ужасно плохо.  Я  понял, что  это  дело  с  армией
необходимо как-то исправить.
     Конечной  инстанцией  всего  медосмотра  был армейский офицер,  который
решал, годны вы или нет. Например, если что-то не так с вашим слухом, именно
он  должен  решить, достаточно ли  это  серьезно, чтобы дать освобождение от
службы. А поскольку  армия  отчаянно нуждалась в новобранцах и подбирала все
остатки, офицер вовсе не  собирался никого освобождать ни по каким причинам.
Это был крепкий орешек. Например, у парня  передо  мной на задней  части шеи
торчало две  косточки -  смещение позвонков или что-то в  этом роде, и  этот
офицер   привстал  из-за  стола   и  пощупал   их:  ему  нужно  было  самому
удостовериться, действительно ли они торчат!
     Я полагал, что  именно здесь  все  недоразумение, случившееся  со мной,
будет исправлено. Когда подходит моя  очередь, я протягиваю бумаги офицеру и
уже  приготовился  все  ему объяснить, но офицер даже не поднимает глаз.  Он
видит  "Д"  в  графе  "психиатр",  немедленно  хватает  штемпель  с надписью
"отклонен", не  задает никаких вопросов, ничего не говорит, бац - шлепает на
моих  бумагах "отклонен" и  протягивает мне мою  форму Э4, упорно  продолжая
глядеть на стол.
     Я  вышел, сел  в  автобус, отправляющийся в  Шенектади,  и, пока ехал в
автобусе,  думал об этой безумной истории,  которая  со мной произошла.  И я
начал смеяться - прямо вслух - и  сказал себе: "О боже! Если бы  они увидели
меня сейчас, они бы окончательно убедились в диагнозе".
     Когда я, наконец, вернулся в Шенектади,  я пошел к Хансу Бете. Он сидел
за столом и спросил меня шутливым тоном:
     - Ну, Дик, прошел?
     Я состроил гримасу на лице и медленно покачал головой:
     - Нет!
     Внезапно он почувствовал  себя ужасно  бестактным, подумав, что  медики
нашли у меня что-то серьезное, поэтому он обеспокоенно спросил:
     - В чем дело, Дик?
     Я дотронулся пальцем до лба.
     Он сказал:
     - Не может быть!
     - Да!
     Он закричал:
     -  Не-е-е-е-т!!! - и засмеялся  так сильно, что  едва  не слетела крыша
здания компании "Дженерал Электрик".
     Я   рассказывал   эту  историю  многим,   и  все,  за  очень  небольшим
исключением, смеялись.
     Когда я  вернулся в Нью-Йорк,  отец,  мать  и  сестра встретили меня  в
аэропорту, и по пути домой, в машине, я  им тоже рассказал эту историю. Едва
я закончил, мама сказала:
     - Ну, и что мы будем делать, Мэл?
     Отец ответил:
     - Не будь смешной, Люсиль, это абсурдно!
     Вот так оно и было, однако  сестра позднее поведала  мне, что, когда мы
приехали домой и они остались одни, отец сказал:
     - Люсиль, ты не должна была бы  ничего при  нем говорить. Ну, а теперь,
что же мы должны делать?
     Но на этот раз мать отрезвила его, воскликнув:
     - Не будь смешным, Мэл!
     Был и еще один человек, который забеспокоился, услышав мою историю. Это
произошло на  обеде,  устроенном  по  случаю собрания Физического  общества.
Профессор  Слэтер, мой старый  учитель из Массачусетского  технологического,
сказал:
     - Эй, Фейнман, расскажи-ка нам о том, как тебя призывали в армию.
     И  я рассказал эту историю всем этим физикам  (я не знал никого из них,
за исключением  Слэтера),  они все время смеялись,  но  в конце один  из них
заметил:
     - А может быть, у психиатра все-таки были кое-какие основания?
     Я решительно спросил:
     - А кто Вы по профессии, сэр?
     Конечно, это был глупый вопрос, поскольку  здесь были  только физики на
своем профессиональном собрании. Но я был чрезвычайно удивлен услышать такое
от физика.
     Он ответил:
     -  Хм,  в  действительности я не должен был бы  здесь присутствовать. Я
приехал вместе с моим братом, физиком. А сам я психиатр.
...
Однако через некоторое время я забеспокоился. Действительно, ведь могут
подумать и так.  Вот  человек,  который на  протяжении  всей войны  получает
отсрочку,  потому что  работает над бомбой. В  призывную  комиссию  приходят
письма, объясняющие,  как  он важен. И  вот этот  же парень схлопотал "Д"  у
психиатра - оказывается, он псих. Очевидно,  что он вовсе не псих, а  просто
пытается заставить поверить, что он псих. Уж мы ему зададим!
     Ситуация  вовсе не казалась мне такой  уж хорошей, и  нужно  было найти
выход из положения. Через  несколько дней я  придумал решение.  Я  написал в
призывную комиссию письмо примерно следующего содержания:
     Уважаемые господа!
     Мне не  кажется,  что  меня  следует  призывать  в армию,  поскольку  я
преподаю студентам  физику,  а  национальное  благосостояние  в большой мере
связано с  уровнем  наших  будущих  ученых.  Однако  вы  можете  решить, что
отсрочка должна быть предоставлена мне на основании медицинского заключения,
гласящего,  что я не подхожу по психиатрическим причинам. На мой  взгляд, не
следует придавать никакого  значения  этому  заключению, поскольку его нужно
рассматривать как грубейшую ошибку.
     Обращаю  ваше внимание на  эту  ошибку, поскольку я достаточно безумен,
чтобы не пожелать извлечь из нее выгоду.
     Искренне ваш, Р. Ф. Фейнман
     Результат: "Отклонен. Форма 4Ф. Медицинские основания".

Tags: Р.Файнман, аудио, книжки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments